Жизнь никогда не перестаёт иметь смысл, даже в страдании — Виктор Франкл

Эта фраза звучит почти невыносимо для человека, который действительно страдает, потому что в боли меньше всего хочется слышать о смысле, и именно поэтому слова Франкла часто либо отвергают, либо превращают в красивую, но пустую формулу, не имеющую отношения к реальному опыту, хотя он говорил не из позиции утешителя и не из желания придать страданию благородный оттенок, а из прямого столкновения с пределами человеческой выносливости.

Когда человек страдает, смысл кажется чем-то недоступным и даже жестоким понятием, потому что боль переживается как разрушение, потеря, обрыв, в котором исчезают привычные ориентиры, планы и представления о будущем, и в этом состоянии сама идея смысла воспринимается как насмешка, будто кто-то предлагает найти ценность там, где внутри только пустота, страх или отчаяние.

Франкл не отрицал этого переживания, он говорил о другом уровне, потому что смысл, о котором он говорит, не равен удовольствию, комфорту или положительным эмоциям, он не обязан быть приятным и не обещает облегчения, это не ответ на вопрос «зачем мне хорошо», это ответ на вопрос «зачем мне жить дальше», когда хорошо уже не получается и не получается притворяться, что всё в порядке.

Страдание лишает человека иллюзий, потому что в нём больше не работают прежние объяснения, и именно поэтому оно так пугает, ведь если боль нельзя быстро устранить, исправить или обесценить, остаётся только одно — встретиться с тем, кем ты становишься внутри этой боли, и именно здесь Франкл говорит о смысле как о внутренней задаче, а не как о награде.

Смысл в страдании не означает, что страдание «нужно» или «хорошо», он означает, что даже в самых тяжёлых условиях человек остаётся существом, способным к внутреннему выбору — выбору отношения, выбору того, как он несёт свою боль, что он с ней делает и во что она его превращает, потому что именно этот выбор и определяет, разрушается ли личность окончательно или сохраняет внутренний стержень.

Человек может потерять многое — здоровье, отношения, статус, привычную жизнь, — но Франкл показывает, что даже в этом пределе остаётся пространство, где человек не сводится к своему страданию полностью, потому что если жизнь теряет смысл, тогда страдание становится тотальным и поглощает всё, а если смысл сохраняется, пусть даже хрупкий и едва ощутимый, страдание перестаёт быть единственным содержанием существования.

Это не означает, что боль становится легче, это означает, что человек перестаёт быть только жертвой происходящего и остаётся субъектом, способным придать своей жизни направление даже тогда, когда она не поддаётся исправлению, и именно это различие Франкл считал решающим между теми, кто ломается, и теми, кто сохраняет внутреннюю человечность в нечеловеческих условиях.

Фраза о смысле в страдании не утешает и не успокаивает, она требует зрелости, потому что она лишает права полностью раствориться в боли и одновременно не предлагает готовых ответов, оставляя человека один на один с вопросом, который нельзя переложить на других: что именно делает твою жизнь осмысленной сейчас, в этих условиях, без украшений и иллюзий.

Франкл говорил о том, что жизнь не перестаёт задавать вопросы человеку даже в страдании, и смысл заключается не в том, чтобы получить от жизни удовольствие, а в том, чтобы ответить на её вызов тем, как ты живёшь, как выдерживаешь и кем остаёшься, потому что именно в этом ответе и сохраняется человеческое достоинство.

И в этом месте его фраза перестаёт быть философской и становится предельно конкретной: даже когда всё рушится, жизнь не становится пустой, она становится трудной, и именно в этой трудности человеку предлагается не готовое утешение, а ответственность за то, чтобы не отказаться от себя, даже если отказаться кажется самым простым выходом.